Белые кальсоны на знакомом парне

poipairuggven.tk литература: Сергеев Юрий Васильевич. Становой Хребет

позвал Сергея на вечеринку к знакомому парню, окончившему институт. Борис Самаров, так звали парня, оказался страстным поклонником в ярком красном джемпере с какими-то черно-белыми пятнами. . Сфотографировал очередь у мебельного магазина, несколько дворов, отцовские кальсоны. Вообще, Володька был парнем не для войны. Его босые ноги по щиколотку занесло снегом, а в белых кальсонах и рубахе, бритоголовый, сейчас В какой-то момент в зарешеченном окне мелькнуло знакомое синее пятно. Тут в середине колонны замечаю знакомое лицо. Он? Не он? Марьян был лихим парнем. . Он уже в тельнике зимнем и белой рубахе от кальсон.

  • Журнальный зал
  • Смоленский Форум
  • Неизвестный солдат (ноябрь 1984 года, Кабул)

И Гришка таки вернулся, даже раньше, чем предполагал. Его отправили санитарным поездом с перебитыми ногами и тяжелой контузией, после которой он не мог отличить гранаты от булыжника. Не знаю, что он делает на гражданке, говорил, что собирается поступать в семинарию, и везде таскал с собой учебник богословия. Хотя я никогда не видел, чтобы он читал Библию. Может быть, разговоры о семинарии были просто так, для понта, потому что постов он тоже не соблюдал. А то тебе Айша сделает салат из мухоморов.

Просто хочется позлить старушку. Будет тебе вечный пост. Я заметил, что в дверях показались Айша и ее старик. Я встал, намереваясь уйти без десерта, — что-то не нравились мне эти заигрывания, но старик вынул из-под полы дохи бутылку зеленого самогона, настоянного на какой-то траве. Видя мое замешательство, Айша сказала: Он вышел из кухни вместе с женой. Что-то подсказывало мне, что надо уйти, но зеленая взвесь в бутылке завораживала и притягивала взгляд.

Тело, уставшее от напряжения, охватила приятная эйфория. Я сидел спиной к выходу и, когда сзади послышался шорох и скрип двери, увидел очумелые глаза Жарика, который заморгал быстро-быстро и втянул голову в плечи.

Тут же что-то тяжелое и мягкое навалилось на меня сзади, сшибло с табурета и прижало к полу. Крик Володьки, сопение, скрежет зубов и звон бьющейся посуды — все это стало одним звуком, диким и нереальным.

Я лежал, прижатый к полу лицом, и втягивал носом белую пыль — наверное, это была мука. В поле зрения попали допотопные, из грубой кожи ботинки, на подошвах которых засохли кусочки рыжей глины. Я попытался приподняться на локтях, но получил несильный удар в ухо. Этот удар, глухой, похожий на шлепок, напомнил мне о контузии и будто спустил туго закрученную пружину: В доли секунды миллиарды кадров прожитой жизни возникали и гасли в моем сознании, упираясь в один вопрос: Я пытался сообразить — кто эти люди, скрутившие мне руки, в порядке ли Володька и Жарик и есть ли у нас шанс отбиться.

С блокпоста мы ушли налегке, оставив оружие в вагоне. Только какой от нее был прок? Возможно, удастся освободить руки и рискнуть Лучше погибнуть, чем сдаться в плен?

Этот дурацкий принцип годился лишь для фанатиков. Я вспомнил о майоре Байкове — он был замполитом в Я бы дал ему имя покрепче. Однажды он прошелся очередью по своим солдатам, которые, напоровшись на засаду, вынуждены были сдаться в плен. Кажется, это было в Шатое, в июле, в самый разгар войны. Я как сейчас помню его сине-бурое от пьянки лицо, грязные ботинки с развязанными шнурками и маленькие стальные глазки с черными точками вместо зрачков.

Не было случая проверить. Тот стоял, растерянный и жалкий, с задранной на животе афганкой. Руки за спиной были схвачены так туго, что лопатки сходились у позвоночника, но я все-таки попробовал сгруппироваться и встать. Старик закричал по-чеченски, а что было дальше, я вряд ли смогу восстановить в памяти: А потом наступил покой.

Глава 2 В детстве я думал, что мира не существует. Вернее, он существует, но лишь как картинка в поле моего зрения: Я был так уверен в этом, что учился спать с открытыми глазами, и мать завязывала мне их вафельным полотенцем. И тогда я лежал, держась за ее руку, и ощущение теплой кожи было единственным доказательством всамделишности мира. Эти фантазии я пережил в пятилетнем возрасте, а в восемнадцать снова вернулся к. Теперь этот детский бред стал чем-то вроде наркотика — притуплял страх и позволял взглянуть на войну как бы со стороны.

Вероятно, другие солдаты переживали то же: Надо было во время щелчка быстро зажать запал. Кто не успеет — выбывает из игры. Но если в детстве я боялся расстаться с дорогой мне картиной мира, то на войне, особенно в самом ее начале, я мечтал забыть о ней хоть на час, хотя бы на одну ночь. Но и в редкие часы сна виделась только война, и ее картины были еще мучительней, насилуя мое подсознание.

Единственным снотворным были наркотики — они позволяли спать, не закрывая глаз, двигаясь и выполняя команды. Пуля попала ему в живот, и, вместо того чтоб бежать к подъезду, он рухнул там, где стоял, корчась от боли, и звал на помощь.

Снайпер мог спокойно добить Влада, но он нарочно лишь ранил его, терпеливо поджидая следующую мишень. Такими были правила игры. Мы смотрели на все это из окна дома, а политрук кричал ему: Тогда мы кричали ему: Он слышал и, зажимая живот руками, ждал темноты. Я догадался бросить ему шприц с промедолом, одну из двух ампул, что были у меня в санпакете.

Тюбик упал рядом, так что стоило протянуть руку, но Влад не взял его, кажется, он потерял ориентацию. А я не мог слышать, как он кричит. Тогда я взял вторую ампулу и вколол ее. Анашу я попробовал позже, в первый раз — на подходе к Гудермесу. Мы нашли ее недалеко от подстанции, которую только что разминировали.

Кто-то из саперов заприметил тропинку, протоптанную среди крапивы и бурьяна, которая вела к ухоженному участку. Времени было в обрез, и мы рвали анашу целыми кустами, бросали в машину и уже по пути на базу счищали со стеблей листья. Кто-то из бывших афганцев показал, как ее готовить: Потом надо было выжать это пойло, на что уходил целый пакет марли, и смешать выжимку со сгущенкой — чтоб не было так горько. Первый раз я вообще не почувствовал кайфа — только легкое отупение и покалывание в пальцах, так, будто отлежал руку.

Благодаря траве я снова вспомнил о детских страхах, но уже без боязни потерять для себя мир, скорее наоборот, с подспудным желанием затеряться где-нибудь вместе с. Руки были связаны за спиной, а вязаная шапочка, закрывавшая мне глаза, была натянута до самого подбородка.

По этой малости я и мог судить, что все еще жив. О случившемся в чайной вспоминалось с трудом. Удар, оглушивший меня, пришелся в нижнюю челюсть, так что она распухла, а малейшее движение головой причиняло боль. Если мир и существовал сейчас, он был весь сосредоточен в нижней части моего лица, во вкусе крови, которую я слизывал с разбитых губ. О присутствии в нем еще кого-то можно было судить по голосам — три различных по тембру голоса, значит, чеченцев в машине было трое.

Одного из них, сидящего на заднем сиденье справа от меня, я ощущал кожей через материю брюк. Из-за тесноты в салоне нас сильно прижало друг к другу, и я чувствовал, как горяча его нога, как пахнет куртка — табаком и керосином. Странно, но это телесное ощущение доказывало реальность мира вернее, чем зрительные картинки, убедительнее, чем слух или память.

Судя по тому, как виляла и подпрыгивала машина, мы ехали по горной дороге с выщербленным асфальтом. Как правило, боевики увозили пленных в горы, и мы не были исключением. Я пытался представить себе карту: Эти районы контролировали радуевцы. Конечно, не для этого Слева от меня сопел Володя — скорее всего, у него тоже были связаны руки, и он не мог достать носовой платок, чтобы высморкаться. В другое время я нашел бы это очень смешным. Мы ехали часа два без остановок, но, учитывая подъем и частые повороты дороги, отдалились от Гудермеса километров на сто, не.

Каждая неровность этого чертового серпантина отдавала в челюсть острой пульсирующей болью. На скуле, у самого основания, боль была какая-то другая, как ныл бы оголенный нерв зуба, и я мог только предположить, что в этом месте челюсть сломана.

Представляя, как буду медленно гнить в горах без врачебной помощи и антибиотиков, я невольно застонал и попытался высвободить руки. Чеченцы, до этого благодушно болтавшие между собой, замолчали. Сидевший рядом чеченец приподнял мне края шапочки и дотронулся до подбородка. Скорее всего, увиденное не обрадовало его, он прищелкнул языком и что-то крикнул водителю. Тот притормозил машину и обернулся к.

Book: Пусть танцуют белые медведи

Мы стояли на крохотном пятачке, почти у самого обрыва. Абрисы гор вдали почти сливались с небом, и в какой-то миг показалось, что мы стоим на краю мира, окруженные пустотой. Хотелось верить, что это. Чеченец стоял рядом, и я все ждал, когда он вытащит пистолет и выстрелит мне в затылок.

А может быть, просто столкнет с обрыва, второе было бы даже. Но он сделал то, чего я ожидал меньше всего: Глава 3 Место будущего заключения я рисовал себе в мрачных красках: В другое время моего полуобморочного состояния, когда находила меланхолия, я представлял старую средневековую башню, какую видел недалеко от Шали. На каменной арке была выбита свастика, а рядом — другой крест, повернутый в противоположную сторону.

Помнится, я стоял и думал — что это значит? Это было похоже на вход и выход или на направление движения времени — тут можно было пофантазировать. Впрочем, сейчас башни уже не существовало — ее разбомбило во время ночного налета, и теперь мне пришла в голову мысль: Деревня, в которую нас привезли, называлась Гансолчи и выглядела вполне обыденно. Вразброс стоящие приземистые домишки с просторными дворами, которые сверху, со стороны дороги, казались совсем игрушечными.

Нас отвели в богатый крестьянский дом, весь в домотканых коврах, пахнущих бараньей шерстью и дымом. Комната, в первый день ставшая нам тюрьмой, имела узкое незарешеченное окно, выходящее в сад.

Черные сучья деревьев, с которых опала листва, рисовали на фоне неба мистические фигуры, и я не в силах был оторвать от них взгляда, как будто в причудливом сплетении ветвей было зашифровано что-то, от чего зависела моя судьба. У меня аллергия на восемнадцать компонентов, а теперь еще эти бараны. Он с ненавистью посмотрел на плед, покрывавший единственную кровать. Я не мог даже улыбнуться — челюсть разнесло и ломило от боли.

Бесплатная самогонка бывает только в мышеловке. Когда дед принес эту зелень, я сразу понял, что неспроста. Самогонку они вообще не делают. Володька хотел еще что-то добавить, но в соседней комнате послышался шорох. Я приподнял занавеску, отделявшую нашу каморку от просторной залы. На дощатой скамейке сидел парень с туповатым плоским лицом и узкими глазами.

Увидев меня, тот лениво пошевелился и буркнул: По его глазам, красным и мутноватым, я понял, что он под кайфом. В этот момент чудовищно захотелось покурить, и охранник почувствовал это каким-то подспудным животным нюхом. Он положил пачку обратно в карман. Я сглотнул слюну и подумал, что, когда придут хозяева, попрошу покурить у старика.

Хотя с какой стати им со мной возиться? Спасибо и за эту короткую передышку в теплом доме и за надежду прожить еще час За девять месяцев войны я наслышался разных историй про пленных, и от иных меня просто передергивало. Если попадался пленный контрактник, могли расстрелять. Ну так то — Дудаев, а здесь — простые солдаты, которых как грязи. Тут все их принципы летели к черту!

В этот момент в зал вошел пожилой чеченец и двое бородатых мужчин в камуфляже, которых я видел впервые. Старик уселся на скамью рядом с охранником, а один из мужчин подошел ко мне и стал ощупывать карманы. Наверное, из-за истории с гранатой я вызывал у них подозрение. На мне была жилетка с карманами — бывший бронежилет, из которого я вытащил пластины.

Множество отделений разной ширины были очень удобны — туда помещались и деньги, и патроны, и всякая мелочь. Чтоб парень не ощупывал меня, я дернул за шнурок и скинул жилетку, вытряхнув все содержимое на стол. Это были несколько писем, расческа, санпакет и патроны.

Взяв один патрон, чеченец покатал его по ладони. Я не стал отпираться, и так было ясно, что патроны. Я понимал, в чем дело: Такие, или с насечкой в виде креста, били с тем же эффектом, как и со смещенным центром тяжести, делая из костей и мышц что-то наподобие фарша. Мы их затачивали тщательно, со знанием дела, переняв ноу-хау у самих чеченцев. Чеченец ударил меня в живот на уровне желудка.

Я надеялся, что Володька и Жарик видели эту сцену и успеют спрятать свои заточки, если они у них. Старик прикрикнул на молодого, но тот грубо отшил его по-чеченски. У него брат в фильтрационном лагере в Моз- доке.

Я знал, что это. Не уверен, понимал ли это сам старик, потому что держался он чересчур благодушно. В самом деле, кто ж выдаст труп избитый и измочаленный, нередко с проколотыми гвоздем руками? Правда, за полмиллиона старыми, как я слышал, можно было выкупить родственника, если, конечно, он был еще жив. Чеченец снял с шейной цепочки мой именной жетон и посмотрел на свет. Ваша религия разрешает убивать? Я не стал возражать, спор мог затянуться, а при каждом слове мне казалось, что челюсть сдвигается по месту разлома.

Единственное, чего хотелось сейчас, — чтоб от меня отстали. Ту же процедуру с обыском прошли Володька и Жарик, их расспрашивали долго и въедливо и только перед рассветом оставили в покое. Парни сразу завалились на кровать, и я заметил, что насморк у Володьки прошел, теперь он дышал ровно. Наверное, аллергия была не от бараньей шерсти, а от стресса, и это можно было понять. Среди нашей троицы я чувствовал себя старшим, и не только потому, что прошел сержантскую школу и отмотал больший, чем они, срок.

Володька относился к войне с послушной обреченностью, и я за него боялся по-настоящему: Жарик, несмотря на мнительность, был крепче, но как всякий младший ребенок в семье он интуитивно искал старшего. Охранник, которого чеченцы называли Курбан, все так же сидел в зале, и я видел его силуэт сквозь тонкую сатиновую занавеску.

У меня не получалось заснуть, хотя глаза слипались и в воздухе мелькали черные точки. Чуть стоило забыть о боли, как она накатывалась вновь, еще сильнее, чем.

Я как мог стянул челюсть шнурком, чтоб она правильно срослась в месте перелома. Но тут была еще одна неприятность: Наверное, Курбан видел, что я маюсь без сна. Он приподнял занавеску и протянул набитую травой папиросу. Мы сели на подоконник и раскурили косяк один на двоих, по очереди передавая друг другу. При этом Курбан ни на минуту не выпускал из рук автомата. Уже после первой затяжки мне стало значительно легче, боль притупилась, а предметы перед глазами сделались вязкими и тягучими, словно перетекающими один в.

Казалось, стоит пошевелиться, и сам растечешься по полу, будто ты не человек, а чья-то фантазия, вроде рисунков Дали.

Мы обсуждали еще что-то в том же духе, пока язык не стал заплетаться и я совсем не утратил чувство реальности. Помню только — за окном мелькнули фары машин, которые показались мне вспышками разорвавшихся снарядов. Очнулся я утром, меня растолкал Володя с посеревшим, осунувшимся лицом, как будто не я, а он всю ночь баловался дурью.

Из-за тебя Курбану досталось! Он теперь злой как собака. Пока я соображал, как это могло произойти, в комнату вошел молодой чеченец, из тех, что привез нас. Грубо толкнув в спину, он вывел меня из комнаты и провел на половину, где жили хозяева. Ночной кайф уже прошел, и реальность, бьющая изо всех углов, казалась чудовищной: Я был как натянутая струна, в любой момент готовый сорваться. Сердце колотилось в груди, отстукивая все двести ударов. Мы прошли мимо комнаты с жарко натопленной печкой, где собралось много народа.

Чеченцы — мужчины и женщины — с любопытством рассматривали меня, словно редкий музейный экспонат, выставленный на обозрение. В небольшой каморке у окна стояло старое кресло. Чеченец подтолкнул меня к нему, приказав: Я не мог понять, чего от меня ждут — это будет допрос, или какая-нибудь изощренная казнь, или пытка?

В комнату вошел еще один мужчина в камуфляже, в руках у него был никелированный чемоданчик. Скользнув по моему лицу взглядом, он нахмурился. Очевидно, мое лицо выражало ужас, потому что он похлопал меня по плечу и растянул губы в улыбке. Только теперь до меня дошло, что мужчина с чемоданчиком был доктор. Он долго ощупывал мою челюсть, вдавливая в нее свои мягкие гуттаперчевые пальцы. Потом попросил открыть рот. Я замер, вцепившись пальцами в кресло, и думал только об одном — чтобы не закричать.

Еще две недели после операции я мог хлебать только бульон и почти не открывал рта, по-прежнему перетягивая челюсть повязкой. Кость быстро срасталась, только у самой скулы остался маленький бугорок.

Первое время к нам приглядывались. Курбан как будто был на меня в обиде и вымещал злость на хозяйских жеребцах, прохаживаясь кнутом по их спинам, при этом он смешно кусал свой ус, длинный и замусоленный, похожий на ус сома. С нами хозяева сначала осторожничали, потом начали привлекать к работе: Их куцые с виду печки-чемоданчики — металлические ящики с щелью — съедали так много топлива, что и не снилось нашим русским, кирпичным.

За это время мы настрогали им столько дров, что хватило бы, кажется, на все село, на несколько зим. Жители деревни, а потом и соседних сел набивались в хозяйский дом, рассаживаясь вокруг стола, центром которого становились я, Володька и Жарик. Скольких убил на войне? Ну разве же я считал, сколько убил чеченцев? А даже если бы считал — не сказал бы правды.

Они спрашивали по очереди, задавая одни и те же вопросы. Жарик, а он был подкован в истории, как-то заметил, что это сборище напоминает суд Осириса. Есть такой загробный египетский ритуал, когда умершего в подземном царстве допрашивают боги: Удивительно, но чеченцы спрашивали в той же последовательности, буравя нас своими черными, похожими на угольки, глазами.

С детьми у нас были особые отношения. Соседские и хозяйские — их было так много, что я с трудом запоминал имена: Розы, Абдулы и Саиды носились вокруг нас, как рой мошек, и кусали по-своему: Взрослые одергивали их, но это не помогало. Война продолжалась до тех пор, пока мы с Жариком не построили им самолеты. Позже мы поняли, что поступили неосмотрительно, — дети со всей деревни сбегались к нам во двор с сигаретными пачками, подобранными на помойке.

Пришлось мастерить целую воздушную флотилию. Я еще тогда подумал — федеральные войска разбомбили их единственный аэродром в Ханкале, а я построил им новые самолеты — бумажные.

Еще было чувство неловкости, когда дети молились. Они делали это так просто, бегая по двору, — распевали молитвы на разные лады. Одна малышка по имени Мадина обыкновенно вертелась вокруг меня, повторяя: Подыгрывая ей, я обычно отвечал так же: Это лишь подзадоривало. Больше она ко мне не приставала. На войне многое говорили про их детей. Будто бы мальчиков-камикадзе, обвешанных пластитом, подсылали к нашим на блокпосты, а потом расстреливали из автомата.

Они умирали с криками: Не знаю, правдивы ли эти истории, я лично ничего такого не. Семилетний мальчишка-чеченец, имени которого я не помню, все время крутился у нашего столыпинского вагона на том самом блокпосту в Гудермесе. Из его путаных объяснений мы поняли, что родители пацана погибли, а родственников он никак не мог отыскать. Очевидно, парню некуда было идти. Щуплый и тщедушный, с никогда не проходящим страхом в глазах, он не мог не вызывать жалости. Спал он тут же, в вагоне, запомнил наши имена и пытался участвовать в разговорах, смешно, по-детски, силясь казаться взрослым.

Только спустя три недели мы вновь услышали о. На станции Червленая, уж не знаю, как он там оказался, ОМОНовцы поймали мальчишку, по описанию точь-в-точь похожего на нашего приемыша. Выловили его между составами, недалеко от капонира, в котором, зарытые по самую башню, стояли наши БМПшки с оружием.

Только тогда я понял причину его недетской серьезности и вечного страха в глазах, хотя он никогда не прятался во время обстрелов и спокойно мог спать под грохот орудий. К началу декабря нас перевели в летний саманный домик, бывший у них зернохранилищем.

Хозяева дали доски и инструмент, приказав самим сколотить нары, — и это было большим облегчением. Хлопоты с обустройством жилья отчасти сняли нервное напряжение.

Хотя, с другой стороны, эта подготовка к зиме означала проволочку с освобождением. Что, если перемирие закончится и война примет новый непредвиденный оборот, или нас продадут соседям, или ненароком пристрелят в отместку за гибель кого-нибудь из своих? Я чувствовал, что Володька начал сдавать. Он ходил расхлябанный и поникший, с каким-то мутным потухшим взглядом. Чеченцы посмеивались над ним, наверное, считая недочеловеком, но, слава Богу, он не понимал их речь.

Однажды нас сняли на поляроид, каждого по отдельности, объяснив, что отправят фотографии в часть. Я знал, что так оно и случится, но только на оборотной стороне снимка будет стоять цифра с девятью нулями, означающая сумму выкупа. В прямом смысле слова — ничего не стоящей. Чеченцы этого не понимали. Они отправили фотографии с цифрами на обороте и терпеливо дожидались ответа. Глава 4 Как-то, проснувшись среди ночи, я увидел, что Володьки.

Исчез и Хизир — его койка возле самой двери была пуста. Можно было предположить, что Володьке срочно понадобилось в туалет, но его бушлат висел на гвозде, а ботинки валялись под нарами. Я ясно видел это в отсветах раскаленной докрасна печи, и разные предположения уже зрели в голове.

На всякий случай я отворил дверь и оглядел двор. Валил густой мокрый снег, закрывая все ватным занавесом, и на расстоянии двух шагов ничего не было видно, кроме полной луны, удивленно взирающей на меня сверху. Я вернулся в дом и растолкал Жарика. Нет ни Володьки, ни Хизира. Мне было не до смеха. В голове мелькнуло нелепое предположение — что, если Володька сбежал, когда охранник спал, и Хизир, не поднимая шума, отправился его искать?

Со стороны улицы не доносилось ни звука, хотя в кирпичном доме, в двадцати шагах от нас, всю ночь дежурил часовой и, заметь он суету возле нашей хижины, наверняка забил бы тревогу.

Но все было спокойно: Он тебе ничего не говорил по этому поводу? Прикидывался простачком, а сам себе на уме. Я понимал, почему Жарик нервничает. Побег Володьки, даже если он и окончится ничем, усложнил бы наше положение. По ночам нас охраняли скорее не из-за боязни, что мы сбежим, а берегли от своих же чеченцев, охотников за человечиной.

Воровать чужих пленных здесь было вроде местного обычая. Пленный — меновая единица, ассортимент товара, за который можно было сорвать куш. Опасность такого налета была главным образом ночью; при свете дня все было на виду, и кошка не пробежала бы по селу не замеченной.

Я наслаждался одиночеством, выгоняя коней на пастбище и к искусcтвенному арыку на водопой. И хотя я знал, что каждый метр здесь и каждый мой шаг хорошо просматривался из деревни, все равно оставалась иллюзия одиночества, хлипкая иллюзия свободы, будто можно было сесть на коня и помчаться на север, прочь от этих холодных, чужих гор. Володька, как самый спокойный из нашей компании, пользовался особой привилегией — ему доверено было пасти баранов.

Он уводил их за село, в горы, и не было случая, чтобы он опоздал или упустил барана. Погоняя стадо, Володька размахивал руками и издавал странные щелкающие звуки: Я взглянул на часы: До ближайшего хребта, поросшего жидким лесом, бегом было не менее часа, а по такой слякоти и непогоде — и все два.

Но даже дойди он до ближайшего перелеска, все равно не было шансов скрыться — здесь все кишело боевиками.

Рассказы и завязи

Оттесненные федеральными войсками с севера, они вернулись в свои лагеря на юге, в горах, где чувствовали себя хозяевами. Просочиться сквозь них было так же сложно, как пойманной мухе выбраться из паутины. Надумай Володька сбежать отсюда — у него не было никаких шансов. Надо быть полным идиотом, чтобы решиться на. Время шло, а со двора по-прежнему не доносилось ни звука.

Я еще раз обследовал комнату, надеясь найти хоть что-то, что прояснило бы ситуацию. Кажется, это было недалеко от истины. За месяц нашего пребывания в плену Володька сильно изменился. Если раньше он срывался и психовал по любому поводу, то теперь был на удивление спокоен. Его не брали ни насмешки чеченцев, ни шуточки Жарика, а с обалдело-отрешенного лица не сходила блаженная улыбочка, которая просто меня бесила. Как мне казалось, на побег, да и на любой другой решительный поступок Володька был просто неспособен.

Во всяком случае, не. Недаром чеченцы доверили ему своих баранов. Недаром дед его обрабатывал! В этом предположении был здравый смысл. Особые отношения сложились у Володьки с дедом — хозяином этого дома. Старик подолгу беседовал с ним, и, как я успел заметить, разговор шел о вере. О хозяине я знал немногое: Статный, с аккуратной седой бородой, он выглядел настоящим патриархом, когда утром выходил из дверей дома, раскуривая свою трубку. Будь я романтиком, обязательно сочинил бы про них историю.

Жарик распахнул дверь настежь и высунулся наружу. Снег уже перестал, зато подул морозно-шершавый ветер, противно обжигающий лицо. Человек, вышедший без одежды в такой холод, неминуемо должен был простудиться.

Белый А. Петербург

Удрал ли Володька, или утонул в сортире, или отправился среди ночи пасти баранов — не стоило поднимать шума. Потом я закричал чуть громче: Со стороны гаража послышался шорох, и в темноте я различил силуэт Хизира. Он шел к дому один, перекинув автомат через плечо. У меня сжалось сердце: Я плохо понимал, что говорил Хизир.

Я бросился в сторону гаража и с трудом разглядел на куче битого кирпича съежившуюся Володькину фигуру. Он сидел, закутанный в одеяло, уткнувшись головой в колени, так что сперва показалось, будто он спит. Он поднял голову и посмотрел на. Я не владел собой и, кажется, ответил ему что-то грубое. Наконец до меня дошло, что он говорит об ангеле Апокалипсиса.

Это — не война. Володька смерил меня удивленным взглядом, будто недоумевая, почему я не понял. И никто из нас не спасется. От этих слов меня передернуло. Володька говорил так, будто был совершенно уверен в своих словах. Его босые ноги по щиколотку занесло снегом, а в белых кальсонах и рубахе, бритоголовый, сейчас он напоминал монаха незнакомой мне веры.

Володька наморщил лоб, пытаясь подобрать слова. В правом ухе фоном слышался гул-отзвук прошлой контузии. Нам уже не надо никуда идти. Состояние Володьки на самом деле пугало. Уж лучше бы он психовал, ругался, ударил меня по лицу, чем рассказывал про эти трубы и этого ангела. Уж лучше бы он сбежал, в конце концов! Так как Володька не ответил, я спросил снова: Видишь, все, как и прежде: Это — беременный живот Бога. Мир уничтожится огнем, чтобы потом родиться заново.

Боже, и где он наслушался про все это! Тут я заметил, что Хизир стоит поодаль и внимательно слушает. Кажется, он понимал Володьку лучше. И это было какое-то неловкое чувство, похожее на стыд. И вдруг я подумал — ведь никто не звал меня.

Черт побери, меня никто не звал в эти горы! Хизир и Володька смотрели на меня с одинаковым выражением — жалости и молчаливого несогласия. Я никогда не думал, что люди умеют так смотреть. Если не убьешь ты — прикончат тебя! Вот и вся арифметика. Хотя я кричал, вкладывая в слова весь свой пыл, они звучали как-то неубедительно.

Я это читал по его глазам. Я хорошо помнил эту историю. С первого взгляда они ничем не отличались от горожанок, и их силуэты, мелькавшие в окне, не вызывали подозрений. Между тем они внимательно следили за нами и в нужный момент подавали снайперам знаки.

Мой взвод стоял в укрытии в двухэтажном здании, и сначала никто не обратил внимания на молодую женщину у окна напротив. Хотя, что ей там понадобилось — в пустом полуразрушенном доме? Она засела там крепко, но пара мин, начиненных хлоркой, стала для нее аргументом. Позже я изучил их повадки — такие сразу выделялись из толпы, это были прибалтийки или украинки, нелепо выглядевшие в своих черных платках, закрывающих лоб до бровей.

Одну из них я и правда убил, ту самую, из-за которой погибли ребята. В дверях дома появился старик. Он стоял в домашних тапках на босу ногу, накинув на плечи баранью доху. Или ты убьешь, или те- бя. Он постучал трубкой о дверной косяк, выбивая из нее остатки табака.

Я соображал, что он хочет сказать. Старик смотрел вдаль, на восток, где из-за гор уже проглядывали первые отблески рассвета. И некому было бы воевать. Я молчал, потрясенный его простой логикой, хотя эта мысль показалась мне знакомой. Возможно, он вычитал ее у Толстого, или у Лермонтова, или из местных газет — там много печатали всего.

Старик еще раз ударил трубкой по двери и посмотрел на меня светлыми, как у луня, глазами. Я вспомнил, что он не умел читать. В полдень мне было приказано расчистить яму, вырытую посреди двора.

С трудом вгоняя лопату в мерзлый каменистый грунт, я пытался сообразить — что на уме у чеченцев. Еще с утра они были заняты странными приготовлениями — женщины суетились во дворе, приводя все в порядок, работали даже мужчины, что я видел впервые. Старики собрались со всего села и обсуждали что-то.

Позже я понял, для чего была нужна эта яма. Двое мужчин подтащили к ней взрослого барана. И такие ж точно движенья отмечают подчас молодых, изнуренных бессонницей современников. Незнакомец такою бессонницею страдал: И вот незнакомец - на дворике, четырехугольнике, залитом сплошь асфальтом и отовсюду притиснутом пятью этажами многооконной громадины. Посредине двора были сложены отсыревшие сажени осиновых дров; и был виден и отсюда кусок семнадцатой линии, обсвистанной ветром.

Только в вас осталась память петровского Петербурга. Параллельные линии на болотах некогда провел Петр; линии те обросли то гранитом, то каменным, а то деревянным забориком. От петровских правильных линий в Петербурге следа не осталось; линия Петра превратилась в линию позднейшей эпохи: Лишь здесь, меж громадин, остались петровские домики; вон бревенчатый домик; вон - домик зеленый; вот - синий, одноэтажный, с ярко-красною вывеской "Столовая".

Точно такие вот домики раскидались здесь в стародавние времена. Здесь еще, прямо в нос, бьют разнообразные запахи: Он думал, что жизнь дорожает и рабочему люду будет скоро - нечего есть; что оттуда, с моста, вонзается сюда Петербург своими проспектными стрелами с ватагою каменных великанов; ватага та великанов бесстыдно и нагло скоро уже похоронит на чердаках и в подвалах всю островную бедноту.

Незнакомец мой с острова Петербург давно ненавидел: Незнакомец это подумал и зажал в кармане кулак; вспомнил он циркуляр и вспомнил, что падали листья: Эти павшие листья - для скольких последние листья: От себя же мы скажем: Вы толпы скользящих теней с островов к себе не пускайте! Они имеют право свободно селиться в Империи: Николаевский Мост полиция и не думала разводить; темные повалили тени по мосту; между теми тенями и темная повалила по мосту тень незнакомца.

В руке у нее равномерно качался не то чтобы маленький, а все же не очень большой узелочек. В зеленоватом освещении петербургского утра, в спасительном "кажется" пред сенатором Аблеухо-вым циркулировал и обычный феномен: Спаянный маревом сам в себе поток распадался на звенья потока: С предтекущей толпой престарелый сенатор сообщался при помощи проволок телеграфных и телефонных ; и поток теневой сознанью его предносился, как за далями мира спокойно текущая весть.

И корпус откинулся, а цилиндр, стукнувшись в стенку, упал на колени под оголенною головой Безотчетность сенаторского движенья не поддавалась обычному толкованию; кодекс правил сенатора ничего такого не предусматривал Созерцая текущие силуэты - котелки, перья, фуражки, фуражки, фуражки, перья - Аполлон Аполлонович уподоблял их точкам на небосводе; но одна из сих точек, срывался с орбиты, с головокружительной быстротой понеслась на него, принимая форму громадного и багрового шара, то есть, хочу я сказать: Этот бешеный взгляд был сознательно брошенным взглядом и принадлежал разночинцу с черными усиками, в пальто с поднятым воротником; углубляясь впоследствии в подробности обстоятельства, Аполлон Аполлонович скорее, чем вспомнил, сообразил еще нечто: Дело было так просто: Наблюдение это промелькнуло бы в сенаторской голове, если бы наблюдение это продлилось с секунду; но оно не продлилось.

Незнакомец поднял глаза и - за зеркальным каретным стеклом, от себя в четырех-вершковом пространстве, увидал не лицо он, а В ту же четверть секунды сенатор увидел в глазах незнакомца - ту самую бескрайность хаоса, из которой исконно сенаторский дом дозирает туманная, многотрубная даль, и Васильевский Остров.

Вот тогда-то вот глаза незнакомца расширились, засветились, блеснули; и тогда-то вот, отделенные че-тырехвершковым пространством и стенкой кареты, за стеклом быстро вскинулись руки, закрывая.

Пролетела карета; с нею же пролетел Аполлон Аполлонович в те сырые пространства; там, оттуда - в ясные дни восходили прекрасно - золотая игла, облака и багровый закат; там, оттуда сегодня - рои грязноватых туманов.

Там, в роях грязноватого дыма, откинувшись к стенке кареты, в глазах видел он то же все: Аполлон Аполлонович Аблеухов страдал расширением сердца. Все это длилось мгновенье. Аполлон Аполлонович, машинально надевши цилиндр и замшевой черной рукою прижавшись к скакавшему сердцу, вновь отдался любимому созерцанию кубов, чтобы дать себе в происшедшем спокойный и разумный отчет.

Аполлон Аполлонович снова выглянул из кареты: Городовой отдал под козырек. За подъездным стеклом, под бородатой кариатидою, подпиравшей камни балкончика, Аполлон Аполлонович увидал то же все зрелище: Восьмидесятилетний швейцар засыпал над "Биржевкою".

Так же он засыпал позавчера, вчера. Так же он спал роковое то пятилетие Так же проспит пятилетие впредь. Пять лет уж прошло с той поры, как Аполлон Аполлонович подкатил к Учреждению безответственным главой Учреждения: Но виденье годин - неизменно: